Ставки на гласность. Аукцион «Сотбис» в Москве 1988

Открывшаяся в МСИ Гараж выставка дала повод многом очевидцам событий 1988 года вспомнить страсти и разговоры, которые захлестнули тогда художников и критиков. Андрей Ковалев рассказал о торгах, узаконивших арт-рынок в Советском Союзе, и жизни после них.

Аукцион «Сотбис» – и в самом деле переломный момент в истории русского искусства. Когда говорят, что именно тогда ушел в прошлое термин «подпольное искусство», все равно следует напомнить, что перелом был вовсе не таким резким. В конце концов, художники в этом мире не самые главные, но часто лучше других чувствуют дух эпохи. Эйфория началась ровно с объявленной в 1996 году перестройки, когда открывались выставки в галерее «На Каширке», Леонид Бажанов создал объединение «Эрмитаж», а Иосиф Бакштейн в 1987-м – клуб авангардистов. И простому искусствоведу вроде меня уже не нужно было пробираться на квартирные выставки и закрытые показы. Конечно, выход из андерграунда выглядел довольно хаотично. История этого прекрасного периода так и не написана, поэтому приходится ссылаться на собственные воспоминания. Но и тут есть загвоздка. Для искусствоведа важна последовательность расположения картин, а в случае со второй половиной восьмидесятых все затуманено флером всеобщей эйфории по поводу показа еще недавно запретного.

Но, как бы то ни было, к 1988-му с основной фактурой русского послевоенного искусства я был знаком довольно неплохо и на выставке в Хаммеровском центре ничего нового не увидел. Только настоящих капиталистов, да и то издалека. С первого взгляда стало очевидно, что подбор выставленных на продажу картин был результатом какой-то чрезвычайно сложной интриги, разрешившейся вполне удачным компромиссом. Там было всего понемногу. Несколько шестидесятников: Дмитрий Краснопевцев, Владимир Немухин, Наталья Нестерова, Дмитрий Плавинский, Александр Ситников. Концептуалисты: Иван Чуйков, Ирина Нахова и конечно же, Илья Кабаков. Очень качественный «Левый МОСХ»: Илья и Лев Табенкин, Анатолий Слепышев, Татьяна Назаренко. Молодые, но уже состоявшиеся художники – Сергей Волков, Вадим Захаров, Сергей Шутов, Николай Филатов. Если использовать искусствоведческую риторику тех времен, можно сказать – «зрителю была представлена широкая палитра художественных исканий советского искусства». Много кого, конечно, не хватало, например соцартистов, их всех заменил более философичный и романтичный Гриша Брускин, герой выставок на Каширке. Вся эта раскладка мне была вполне понятна, даже появление в этом списке Ильи Глазунова, которого отчаянно не любили ни концептуалисты, ни в Союзе художников. Его, как говорят, спустили сверху, из ЦК. И такое сочетание выглядело даже забавно.

Но когда начались торги, за которыми я наблюдал с балкона, я перестал что-либо вообще понимать. До сих пор не могу признать как факт, что один хороший художник может быть в сто раз лучше другого хорошего художника. И тут готов согласиться с Виктором Тупициным, который оценил это событие в терминах «символического обмена» (потлач). Это действительно так – в большинстве своем попавшие на торги работы не производились как товар. Хотя, конечно, существовал некий зачаточный рынок и для нонконформистов в виде заинтересованных дипломатов и журналистов. А государство периодически закупало работы и у представителей «Левого МОСХа» – Натальи Нестеровой, Ильи Табенкина и других.

Нет ничего удивительного в том, что в результате этого символического обмена художники получили совсем мизерные деньги. Советская власть рассматривала своих художников и музыкантов исключительно как добытчиков твердой валюты. Если верить оперным байкам, то от больших гонораров великой Елены Образцовой, приглашенной в Ла Скала после манипуляций финансовых органов оставалось так мало, что ей приходилось варить борщ в биде с помощью кипятильника. Понятно, почему художники сразу же после аукциона отправились осваивать зарубежные рынки. Но это совсем уже другая история. Важнее другое – художники получили право беспрепятственного выезда, минуя всяческие комиссии. Есть рассказ Ильи Кабакова, как он давил на советские власти, угрожая, что снимет свои работы с аукциона, если ему не дадут разрешение на выезд в США, где в Нью-Йорке открывалась его первая персональная выставка в галерее Рональда Фельдмана. Такое отступление от правил можно было сделать только в ручном режиме, и есть все основания полагать, что это могла сделать только Раиса Горбачева, которая патронировала аукцион, разрешенный только после ее встречи с Симоном де Пури. Винсент Шодольский из «Чикаго Трибьюн», который приводит этот факт, говорит также и о том, что именно Раиса Горбачева смогла обойти действующий строгий запрет на вывоз старого искусства. Возглавляемый ей Советский Фонд Культуры получил доходов от продаж 72 000 долларов, в то время как чистые доходы аукционного дома составили 288 000 долларов.

Аукционный дом – это коммерческая фирма, не имеющая особой наклонности к благотворительности. Я полагаю, что все первоначально задумывалось аукционом для того, чтобы найти легальный способ вывоза русского авангарда. Но оказалось, что доступного и достоверного материала слишком мало – только одна великая «Линия» Александра Родченко и полтора десятка работ второго ряда. Больше в «Сотбисе» так рисковать не стали, хотя и получили колоссальный бонус в виде мощного медийного отклика.

Торги современным русским долгое время больше не проводились, зато в 1988-м году, по словам Ивана Самарина1 в «Сотбис» был создан русский отдел, дождавшийся в 1992-м первых русских клиентов, запросы которых ограничивались Шишкиным и Айвазовским. То есть локальный рынок на локальное искусство, который «Сотбис» с успехом формировал например в Индии, в России так и не сложился. И очень еще долго, фактически до середины 2000-х, понятие «покупатель» совпадало с словом иностранец. Каждый салонный мазила с гордостью говорил, что «его хорошо знают на Западе», хотя выставка его работ проходила в супермаркете в глубокой немецкой провинции. Дело доходило до полных курьезов. В 1990 году в художественный сквот на Чистых прудах пришли самые настоящие бандиты с удивительным предложением. Они покупают (!!!!) у художников картины за небольшие деньги с целью дальнейшей перепродажи. В несомненно более цивилизованном виде все происходило в «Первой галерее», созданной в 1989 году Айдан Салаховой, Александром Якутом и Евгением Миттой. Помещение в прекрасном месте им предоставил некий прогрессивный бизнесмен. И поначалу дела шли хорошо, в основном за счет иностранных покупателей. Все кончилось ровно в 1992-м году. Русский бум закончился.

Если говорить о моих собственных переживаниях от русского бума, то они довольно депрессивны. На знаменитом сквоте на Фурманном я познакомился с группой художников, моих сверстников. И какое-то время по старинке провел в чудесных обсуждениях не только искусства, но и общих проблем мироздания. Но после аукциона «Сотбис» все резко изменилось. Началась суета, поток зарубежных покупателей, галереистов, музейщиков. Местный критик оказался не нужен, ребята сами очень быстро сочиняли прямолинейные текстовки, которые вываливали на иностранцев. Но это дела старинные, возникла другая проблема. Тот поток откровенной халтуры, который так меня раздражал в конце восьмидесятых, с исторического расстояния кажется уже милым и симпатичным. В конце концов, массовым производством такого продукта занимались очень талантливые люди. Но итоги этих трудов почти недоступны – непонятно где все находится. Хуже другое – большинство участников «русского бума» банально не выдержали испытание славой и деньгами, все поголовно впали в жестокую депрессию и в начале девяностых перестали работать.

Художники старшего поколения – Эрик Булатов, Иван Чуйков, Владимир Янкилевский, перебравшиеся в конце восьмидесятых на Запад – этот удар выдержали вполне достойно. Даже Гриша Брускин, который получил от аукциона наибольший репутационный ущерб. У него все сложилось хорошо, он стал успешно сотрудничать с галерей Мальборо. Но при выходе на реальный рынок ему ведь пришлось как-то объяснять, по какой причине почти неизвестный на Нью-Йоркской сцене художник может продаваться за такие немыслимые деньги. Расширенное художественное производство – это очень сложная структура. Деньги, галереи и аукционы занимают в нем далеко не самое важное место. Самый сложную операцию провернул многомудрый Илья Кабаков. Его принципиально незрелищную антикартину «Ответы экспериментальной группы» купил знаменитый коллекционер Альфред Таубмен, который передал этот манифест концептуализма Министерству культуры для будущего Музея современного искусства, который в СССР так и не открылся. Сейчас работа в собрании Третьяковской галереи. В результате все его коллеги остались «галерейными» художниками, а Кабаков вознесся до «музейного». А у нас навсегда победил диковатый художественный монетаризм, удивительный для людей, которые функционируют в условиях реального рынка.

В принципе для меня лично это распад сообщества кажется явлением вполне положительным – жесткие иерархии в арт-сообществах для историка искусства и критика создают большой дискомфорт.

До сих пор в общественном сознании существует наивная вера в то, что «самый дорогой – самый лучший». А результатами аукционных торгов вполне можно беззастенчиво манипулировать. А НА САМОМ ДЕЛЕ?

Есть сведения, что именно так и поступал Чарльз Саачи, когда в середине девяностых откровенно и цинично «раскручивал» Дэмиена Херста. Но в случае YBA это был, скорее, часть художественного проекта валоризация заведомо неценного, если использовать термин Бориса Гройса. Люди из Тейт Модерн или лондонского Института современного искусства до сих пор морщатся, когда им напоминаешь об этом эпизоде.

Ставки на гласность. Аукцион Сотбис в Москве, 1988 // Диалог искусств. — 2018. — № 1. — С. 124–127.