Критики о Михаиле Рогинском

Рогинский не просто писал некрасивый предмет, но и делал это некрасиво — со всем аскетизмом и самоотверженностью хорошего живописца.

Дело в зашкаливающей точности Рогинского как художника современного. Даже если он исполняет кажущиеся совершенно несовременными сюжеты.

Но за его "Красной дверью" (не путать с железным занавесом) не открывается дорога в консюмеристский рай аксеновского "Острова Крым".

Можно смело предположить одну простую вещь: Рогинский именно из числа этих «больных», озабоченных Русью и ее проблемами художников.

«Вещь» Михаила Рогинского продолжает жить в нашем сознании, открывая новую фазу бытия предмета и парадигму вещепреемства.

Рогинский не традиционный художник, а скорее художник жеста. Большинство его работ — это некий «плакатный выпад» против традиционной живописности и картинности.

​

Только если там, у них, все это выглядело глянцево, ярко и разноцветно, то тут, у нас, все было корявенько, неказистенько и немаркого цвета.

Михаил Рогинский возвращал и миру, и картине ощущение некоей высшей оправданности и закономерности.

И это очень хорошие монументальные портреты, писанные с большим чувством, хотя и весьма сурово, почти примитивистски. Когда-то они воспринимались как вызов традиции, сегодня же – это сама традиция.

Искусство для искусства Рогинский не любил за его – простите за тавтологию – искусственность. Он пытался не отделять искусство от жизни, а именно жить в нем.

Не держал фигу в кармане, не цеплялся за достигнутое -- создал первый в нашем искусстве настоящий объект, но вернулся к признанной несвоевременной живописи.

В плане имиджа это был очень типичный русский художник — не очень хорошо говорил, не знал правильных имен и модных концепций.

Со смертью Михаила Рогинского в 2003 году его образ приобретает черты кано­нического для русского искусства второй половины XX века. Его искусство оказа­лось нужно всем.