Костаки

Сам Штейнберг отрицает свою принадлежность к авангарду: «Авангард я не люблю и вообще не понимаю этого слова; я не современный, а традиционный художник». Однако его соотнесённость с наследием Малевича, русских конструктивистов или Моголи-Надя не подле­жит сомнению. Штейнберг познакомился с классикой русского авангарда в начале 60-х годов в доме известного коллекционера Г. Костакис. Но углубление в систему К. Малевича и любовь к нему пришли много позже - к 70-м годам. С этих пор и до сегодняшнего дня язык Малевича остаётся для Штейнберга способом существования в «ночи богооставленности» - «Чёрном квадрате». Штейнберг перекодировал геометрический язык супрематизма, опираясь на символизм христианско-платонической традиции.

ЕВГЕНИЙ БАРАБАНОВ. 1989. (Линк)

Малевич ярче, веселее, даже наглее Эдуарда Штейнберга. Малевич со своим супрематизмом, то бишь живописью, изображающей сверхреальность, претендовал на коренное изменение мира - не больше, не меньше. Среди самых разных, противоречащих друг другу высказываний и предложений неистового авангардиста было и такое: каждые 50 лет старые города рушатся и строятся новые. Казимир Северинович был революционером - доподлинным, настоящим, до мозга костей, до сотрудничества с экстремистами, большевиками. Эдуард Штейнберг, в начале 60-х друживший в Тарусе с вдовой священника, убитого прихожанами в 20-е годы, революционером ни в каком случае не был и не стал. Само его обращение к авангарду, к супрематизму Малевича носит скорее охранительный консервативный характер, чем ниспровергательский революционный. В 60-е годы он познакомился с теоретическими работами и полотнами Малевича в доме коллекционера Григория Костаки; познакомился с тем прошлым революции, что было забыто и забито в запасники, - и увлекся. Эдуард Штейнберг понимает консервативную, если угодно, арьергардную функцию своего искусства.

НИКИТА ЕЛИСЕЕВ. 2004. (Линк)