2004 Открытки

«Новые работы» Ивана Чуйкова, показанные тогда, без малого пять лет назад, в «Риджине», на меня, вчерашнего школьника, произвели очень сильное впечатление. Увеличенные в десятки раз фрагменты сувенирных открыток (причем такие, по которым совершенно невозможно сказать, что было изображено на «исходнике»), служащие «фоном» оригиналам — самим открыткам, находящимся по центру соответствующего фрагмента. На каждой открытке красным обозначен увеличенный фрагмент. Из-за этой диспропорции возникало очень странное ощущение. С помощью довольно простого приема фрагментации работа выбивала зрителя из реальности быта, выделяя в этой реальности частицы непонятного. Огромные фрагменты, даже будучи «объяснены», оставались непонятны и самодостаточны. В результате некой внутренней дистанции между уникальным живописным фрагментом и многотиражным типографским оригиналом возникало странное переживание — такое, которое невоспроизводимо при описании. По телефону, например, работы Чуйкова рассказать практически невозможно. Сколько ни осмысляй его и не интерпретируй, это переживание равно останется (как бы банально это ни звучало) невыразимым.

Дмитрий Тимофеев. - Иван Чуйков. 2009 . - (Линк)

Думаю, что фрагмент увлекает Чуйкова как раз потому, что им так трудно зрительно распорядиться. Особенно если перед нами – комбинация фрагментов разнородных. Здесь нельзя не вспомнить серию «Открытки», остроумное переворачивание отношения целого и части. Реальная открытка, как будто уменьшенная в размерах до простого ярлычка, оказывается инкрустированной в большое живописное изображение, воспроизводящее ее фрагмент. Получается, что это небо в небе (только изменившейся фактуры), или кремлевские очертания, повисшие в густой листве, или вид озер и мельниц, впаянный в кусочек берега. Целое тем самым дереализуется, напоминая неузнаваемый портрет генерала на знаменитой гоголевской табакерке: «...место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки». Но имеет смысл продлить эту неожиданную аналогию и дальше. Б.М. Эйхенбаум приводит это место из «Шинели», чтобы показать, как строится гротеск: на первый план выдвигаются детали, а то, что, казалось бы, значимо – характеристика самого персонажа, – отодвигается на задний план. (Напомню, что о владельце табакерки, некоем Петровиче, читателю почти ничего не известно.) Нетрудно понять, что речь идет о трансформации дистанции, и в обоих случаях – как в живописи, так и в литературе – это приводит к переопределению не только самого объекта, но и его подразумеваемых отношений с реальным – референциальным – миром. На месте реализма у Гоголя воцаряется так называемый комический сказ, у Чуйкова – ироничный взгляд на иллюзионистские претензии изображения.

Елена Петровская. 2010.. - (Линк)