Борис Гройс

Предлагаемое И. Чуйковым определение искусства как иллюзии несомненно сужает его область, поскольку имеет в виду некоторое уже имеющееся, уже наличное искусство. По сути дела же искусство есть всегда выход к вещам самим по себе. Не в том смысле, разумеется, что оно само становится вещью, но в том смысле, что оно свидетельствует нам о вещах, как они есть поистине. Так, если И. Чуйков являет нам образ искусства как иллюзии со всей серьезностью, то это означает, что он говорит нам о нем нечто истинное. И далее, если он создает такое произведение искусства, в котором искусство обнаруживает свою иллюзорность, то ясно, что во всяком случае созданное им самим произведение искусства — истинное. И здесь возникает вопрос: принадлежит ли оно еще искусству или выходит за его пределы? Очевидно, что в любом случае мы приходим к парадоксу.

Борис Гройс. 1979. (Линк)

Чуйков использует в своих работах фрагменты, взятые из картин классического живописного репертуара, но также из массовой изопродукции вроде плаката или фотографи и. Фрагменты эти всегда имеют четкую геометрическую форму (чаще всего это форма квадрата). И они комбинируются между собой по простым, хотя и отнюдь не элементарным, но понятным для зрителя комбинаторным правилам. Не побоявшись профанного сравнения, можно сказать, что искусство Чуйкова напоминает ресторан с хорошей кухней, которая отличается тем, что каждый посетитель может сравнительно легко определить, из чего сделано каждое отдельное блюдо, каковы составляющие его продукты и не повредят ли они здоровью.

В работах Чуйкова драматизм фрагментации, однако, так же мало ощущается, как и пафос борьбы против авторства. Его картины не являются ни анатомическим театром, ни ареной борьбы за власть. Скорее они производят гармоничное, сбалансированное, спокойное впечатление, которое мы обычно ассоциируем с исторически установившейся живописной традицией. Причина состоит в том, что Чуйков использует характерно постмодернистские приемы фрагментации, репродуцирования, апроприации и перекомбинирования в целях выявления чистой живописности картины, в целях обнаружения единой и потенциально бесконечной живописной плоскости, на которой одни конфигурации форм и цвета сменяются другими, но которая остается тем не менее постоянно равной самой себе. 

Путем фрагментирования и перекомбинирования уже имеющихся художественных форм Чуйков переносит внимание зрителя с их сюжета, темы и исторической функции на их чистую живописную форму, то есть выявляет их абстрактную природу — и тем самым их собственную медиальность, их изначальную принадлежность единой, виртуальной и бесконечной живописной плоскости. Именно поэтому работы Чуйкова лишены внешней драматичности и экспрессивности: они лишь спокойно констатируют исходную сделанность любой живописной формы и непрерывный характер живописной практики.

Борис Гройс. 1998. - (Линк)