Сальвадор Дали. Безумный Тристан. 1944.

Конечно, никакого отношения к художественно-попсовому бизнесу Сальвадора Дали художник не имеет. Внимательный зритель уви- дит в созданном Янкилевским мучительном и тягостном мире обращение к Рене Магритту и Хуану Миро. В этом непременном списке «традиций», к которым апеллирует художник, и есть другая характеристическая черта шестидесятников: аппарат под названием «железный занавес» кардинально искажал потоки времени.

Следует также подчеркнуть, что сегодняшние попытки применения к искусству подполья каких-либо стилевых категорий заранее обречены на провал. Термины «абстракционизм», «сюрреализм» или «концептуализм» — всего лишь термины из тайного сектантского арго художественно- го подполья шестидесятых — семидесятых. Поэтому Янкилевский — такой же сюрреалист или абстракционист, как и концептуалист.

Андрей Ковалев. 2017 (Линк)

Я никогда не был сюрреалистом. И если у меня есть какие-то мотивы, — можете называть их сюрреалистическими, — то они никак не связаны ни с какой забитостью или с краем Вселенной. У меня есть огромная серия рисунков, которую я называю «Анатомия чувств». Она посвящена пограничным состояниям, когда человек становится неадекватным. Человек — социальный мутант. Но это не сюрреализм, я однажды увидел на улице персонажей, у которых голова из задницы растет. Названия вещей не совпадают с их функциями. Господь Бог дал нам имена. Имя есть функция, но в шизофреническом сознании они не совпадают. Так и возник мой персонаж — человек-мутант. Но это только одна графическая серия, и, я думаю, самая социальная из моих серий, а в моей живописи этого нет совсем.

Если говорить о реальном сюрреализме, то мне, скорее, ближе Рене Магритт, а не Сальвадор Дали. А московский «сюрок» в духе Малой Грузинской мне всегда был чужд, я его считал немного вульгарным и литературным. Моя же задача всегда сводилась к тому, чтобы найти пластический язык. Только в сочетании цвета, конфигурации, ритма можно найти неуловимый, глубинный, мистический смысл вещей.

Андрей Ковалев - Владимир Янкилевский. 2002 (Линк)

Важны в этом смысле «диорамы», где пасмурный внешний экран прорван в сторону сокровенного, странно-эйфоричного в своих световых пульсациях горизонта. В этих мерцающих прорывах безысходной реальности трансцендентное сливается с бессознательным, застывая в тверди экзистенциальных монументов. В переводе на язык эстетических категорий бессознательное маркируется термином «сюрреализм». Но есть маленькая разница между базовым сюрреализмом Бретона, Эрнста и Дали и сюрреализмом в рамках советского подпольного неомодернизма. Когда кажется, что некуда бежать, остается бежать только в подсознание, выстраивая там свой, особенный мир. Как на гогеновском Таити, где уже не было слоновой болезни и всепоглощающего сифилиса, но наличествовали мягкое солнышко и вечная любовь, так и на островах.

При этом и у Кабакова, и в перформансах группы «Коллективное действие» легко обнаруживаются сюрреалистическая иконография и сюрреалистические первоисточники. Но очевидно, что московский концептуализм опознал социокультурную детерминированность риторики бессознательного, произвел переворот, сходный с тем, что произошел, когда на место Фрейда и Юнга в психоанализе заступил Лакан, обнаруживший, что подсознание структурировано как язык.

Сергей Епихин, Андрей Ковалев. 1996.(Линк)