Эдуард Штейнберг: Источники и совпадения

Ну а если приглядеться внимательнее, мы увидим и у Штейнберга, и у Вейсберга, и у Моранди, и у Малевича, как отблеск далекой звезды, ясный свет фресок Пьеро делла Франческа.

Раннего М. Ларионова, впервые включившего в арсенал русской живописи почерковые и образные темы географического «заборного» фольклора тогдашних улиц, стен, подворотен («граффити» его времени) и прочий низовой примитив.

У Моранди, как и у Штейнберга, цвет является носителем света. Внешний свет у Штейнберга не играет никакой роли, а у Моранди — лишь второстепенную.

Оппозиция «черное — белое» довольно редка в идеографии Штейнберга, значительно чаще семантика черного заменяется темно-голубым или темно-синим (период, связанный со смертью матери).

Он оказался слишком серьезен, чтобы стать таким же блистательным стилистом, как Александр Родченко, и слишком привержен нюансам, чтобы мыслить как Марк Ротко.  Будучи прекрасным учеником.

Размытые и текучие формы, легкая дымка, мягкость и нечеткость контуров, световые нюансировки — белый свет, исходящий из светло-бежевого супрематического квадрата и трансформирующийся в форму креста можно увидеть в работе Штейнберга «Посвящение Ротко»

В дизайне Лисицкого, Родченко или учеников Малевича — Чашника и Суетина — Штейнберг видит трагическое «извращение авангарда», который изначально исходил из преодоления материальной реальности через духовное, из супрематики духа.

Кандинский. Он — чистый, по-моему, символист.

Как художник я вышел из русского авангарда, который был связан с русской иконой. Именно через икону я понял Малевича и осознал, что делаю сам.

Его, видимо, интересует не столь академическая материя, как диалог абстракционизма с сюрреализмом, а новая аргументация в полемике с тем же Кабаковым, в свое время явно вдохновлявшимся творчеством бельгийского сюрреалиста.

Штейнберг перевел мистическую призрачность полотен Борисова-Мусатова на язык Малевича и Ротко.