Дверь

Пишет «Дверь», откликаясь на «Красную дверь» Михаила Рогинского, только у Булатова нет ручки, из черного по черному едва проливается струйка света. То ли есть выход, то ли нет его, но как всегда нужно к нему стремиться.

Сделаны на новом витке образной редукции и их появление стоило автору невероятного напряжения. Это картины мудрого художника, с беспомощностью ребенка ищущего ту единственную точку или линию в беспросветно черном пейзаже, которая способна переломить тьму.

Поэтому свет, он же настоящее — думается, попытка заново найти потерянного Бога. Снова открыть дверь в мир, где возможен смысл, причина, благодать, и если не сама свобода, то надежа на неё. Но дверь неумолимо закрывается, оставляя лишь узкую полоску света. Надолго ли?

Поток света, прони­кающий сквозь «разрез» в ранних произведе­ниях, световой тоннель, пронизывающий, проби­вающий плоскость картины, сменяется еле заметной щелью, сквозь которую проникает белый луч.

Двоякое ощущение от этого света — он и тянет, и пугает одновременно. Меня он не пугает. У меня вся надежда на то, что свет там есть, потому что здесь его настоящего нет. Он отраженный, это освещение. А свет — это когда собственный свет идет изнутри. Конечно. Я в свет верю. Верю в то, что после смерти будет этот свет, и он меня совсем не пугает. Я на него надеюсь.