“Человек, улетевший в космос из своей комнаты”.

Индивидуальный побег в космос совершается втайне, как личный проект, персональная утопия безымянного сумасшедшего.

«Человек» ставит Кабакова в один ряд с наиболее инновационными американо-европейскими движениями, которые отказались от мольбертной живописи и делают многодисциплинарные произведения.

«Одинокий обитатель этой комнаты, — читаем в комментарии, оставленном его “соседом”, — был обуреваем мечтой о полете в космос в одиночку, и мечту эту — свой “великий проект” — он, по всей видимости, осуществил».

Это про каждого из нас, независимо от того, живем ли мы в трущобах или особняках, независимо от того, в какой стране и в какое время мы живем.

В обоих случаях с гравитацией почти покончено, но у Кабакова утопические устремления обретают черты горького сарказма.

Вот отсюда этот космос. Вот он улетел. И причем полеты в космос — это же советская тема, это базовая тема советской идеологии, а тут он взял и улетел сам.

Сейчас понятно, что космосом оказалась не абстрактная бесконечность, а вполне конкретная страна неограниченных возможностей — Америка, куда художник и отбыл в 1987 году.

Кроме того, эта «волна ассоциаций» не просто индивидуальна — она обусловлена определённой культурой.

Но отсутствующий житель этого дома мыслится не как «землянит», переселившийся в свой новый «планит», а как хармсовский советский персонаж, неудачно пытавшийся «поставить себя на твердую ногу» и наконец освободившийся от земной юдоли.

«Человек, улетевший в космос», как в зародыше, содержал в себе три типа тотальных инсталляций, какими Кабаков начнет заниматься после своего отъезда на Запад в конце 1987-го: коммунальные, утопические и музейные.

Это очень похоже на то, как относились к своим целям отцы-основатели русского космизма Николай Федоров и Константин Циолковский, на которых Кабаков ссылается в своем инсталляционном тексте.

Многие сочли, что Илья жил в коммунальной квартире. Он никогда не жил в коммунальной квартире, да и я тоже.

Сам художник так высказался об этой работе: “Всегда, сколько я себя помню и даже когда не помню, было желание бежать из того места, где находился; бежать без оглядки, чтобы никогда не возвращаться; бежать так далеко, чтобы тебя оттуда не могли вернуть… в большинстве случаев… это желание оставалось нереализованным”.

Он охотно согласится с любой интерпретацией  кабаков: персонажи в поисках автора своей работы, в том числе и с прямо противоположной предыдущей. ключ к загадкам надо искать самому

В этом пространстве Илья Кабаков меняет наши функции, в традиции архаической культуры превращая нас из зрителей в участников. Мы все участвуем в театральном действии, замкнутой в круг мистерии.

Сюжет об удравшем в эмпиреи эскаписте прочитывался с разных точек зрения: общечеловеческой, философско-богословской, политико-диссидентской.

Вместо того, чтобы идентифицироваться с героем, художник, подобно детективу, изучает материальные следы его исчезновения, пытаясь установить его причины.