Екатерина Бобринская. 2011

Инсталляция Кабакова «Десять персонажей» (1985–1988), впервые осуществленная в 1988 году в нью-йоркской галерее Р. Фельдмана[13], воспроизводила коридорную систему коммунальных квартир. В то же время подобная организация пространства на уровне архетипов отсылала и к системе тюремной, а в более широком смысле – к различным типам дисциплинарных пространств, построенных на принципах изоляции, обособления, классификации и просматриваемости. Эскизы инсталляции отчетливо выявляли замысел художника. Они представляли изолированные комнаты-кельи, в которых перед зрителем-наблюдателем раскрывалась вся жизнь персонажа. Перемещение в пространстве, расчерченном наподобие таблицы, предполагало определенную драматургию, заданную художником. Характерно, что начинался путь с комнаты человека, улетевшего в картину. В его келье-комнате находились: большая доска, покрашенная белой краской, стул перед ней и несколько листов с комментариями на стене. История обитателя этой комнаты представляет не только метафору самого жанра инсталляции (попадание внутрь картинного мира), но и типичную драму человека в дисциплинарном пространстве. Отдельные мотивы этого сюжета отсылают также к системе паноптической власти. Персонаж Кабакова погружен в созерцание белого поля картины, где он «изобразил себя маленькой серой фигуркой, едва различимой на огромной доске». Созерцая себя, «потерянного в огромном пространстве пустого белого поля», он испытывает странное переживание – перемещается в картину: «Белое... постепенно превращается в огромное светлое пространство, насквозь пронизанное ровным лучащимся светом»[14]. В то же время персонаж Кабакова страдает от мучительного раздвоения: он улетает в свободное и бесконечное «белое», но одновременно погружен в разрушительное самонаблюдение. Он видит, «что сидит он совершенно неподвижно в своей одинокой комнате, сидит один перед огромной плохо покрашенной белой краской доской <...> чувствует скуку и нелепость сидения перед пустотой <...> чувствует, что реальность уходит от него»[15]. Постоянное самонаблюдение действует разрушительно, «чтобы почва окончательно не ушла у него из-под ног», он решает, что необходим еще один наблюдатель – «какой-то свидетель должен присутствовать и смотреть на него “со стороны”». Этот внешний наблюдатель должен быть максимально незаметен. Он должен всегда молчать, т. е. практически быть невидимым. Фигура этого молчаливого наблюдателя отсылает к центральному мотиву паноптической модели – образу власти невидимой, неслышной, но постоянно присутствующей, регулирующей и регламентирующей существование. Именно это «око власти» позволяет персонажу Кабакова, обреченному на раздваивающее самонаблюдение, сохранять зыбкое единство. Только внешний наблюдатель способен понять, «для чего все это надо – сидеть на стуле и лететь в глубину, быть реальным и в то же время нарисованным, быть и казаться, скучать и безумно фантазировать»[16]. Глубинная связь дисциплинарного общества с практиками самонаблюдения, изощренной саморефлексии и самоконтроля – одна из важных тем этой инсталляции Кабакова и шире – одна из постоянных (иногда бессознательных) тем неофициального искусства 1970–1980-х.

Екатерина Бобринская. 2011 (Линк)