Александр Боровский

Кабаков очень рано начал вербовать собственную агентурную сеть репрезентации. Перепоручал трансляцию месседжа фантомным легендированным художникам. Или абсолютно имперсональным (отсутствие характерного – условие работы филера) персонажам – типологичным представителям соцреализма. Придумывал для анонимной картинной продукции художественного фонда маскировку – новую медиальную оптичность: разбрасывал фантики по поверхности картин. Даже мухи и пчелы – привет советской научной шпионской фантастике – были приучены к агентурной работе. Весь этот строй и рой работал, собирал информацию, кодировал и дозировал, мифологизировал и мистифицировал, попросту перевирал добытое и находил жемчужины в грязи (сор, отходы, брак, – все это излюбленные материалы Кабакова)... Судя по шпионским романам, в секретных службах есть понятие – «добывающий офицер». Кабаковым важна сама установка «добывания» – как отказ от пассивности, отображаемости формы, как знак витальности…

Ясно, что у них нет амбиций эпистемологического плана: времена претензий искусства на «научную», объективную картину мира давно прошли. более того, смолоду Кабаков чувствовал, что, репрезентируя «жизненный мир», художник остается наблюдателем собственных репрезентационных практик (позднее это специально тематизировалось в показе «наследий» Ш. Розенталя, Спивака и Кабакова). Субъектность репрезентации (не модернистская демиургичность, авторизация мира, а именно понимание того, что репрезентация окружающего является одновременно и объектом, и субъектом рефлексии) – важнейший фактор поэтики Кабаковых. Предметные реди-мейды становятся реди-мейдами «жизненного мира», его опорными пунктами, во многом благодаря ауре проживаемости (в том понимании зависимости от среды, которое дает В. Подорога, см. выше). Это – экзистенциальный нарратив: у Кабакова визуальность смолоду была окрашена событиями собственного существования. Все это нуждалось в обговаривании.

Поражает его подвижность: он легко переходит от концептуальности и голой умозрительности к нарративности. И обратно. 

Совок» говорит у него своим коммунальным речитативом. Картина репрезентирует ерзанье автора вместе с господствующим дискурсом: сегодня во главе угла героическая установка, вчера приземленно-миметическая, завтра абстрактная. Муха жужжит. Протечка стучит каплями. Интерпретатор-философ перетягивает одеяло на себя. Тиран тиранствует. 

Александр Боровский

У Кабаковых картинка мира цельная – в большом и малом, высоком и низком. Не путать с некой суммой реалий. Не перспектива, не избирательность иерархического типа, не коллажность, – именно сцепленность. Есть установки современного искусства, которые Кабаковым просто противопоказаны. Например, социальная критика. Или критика институций. Или гендерная проблематика. Думаю, это им не интересно – как заданное фреймирование сознания. Или, уточню, интересно, – если удается встроить в систему всеобщей взаимозависимости.

Александр Боровский. 2018 (Линк)