Ирина Мак. 2018
В зале, где висит живопись последних лет, легко не заметить дверь в коридор, который здесь безусловно главный объект показа. Это «Лабиринт. Альбом моей матери» (2000) — одно из очень малочисленных произведений Ильи Кабакова, созданных про себя. Про себя, про маму, про свою реакцию на ее беспросветную, отхожую жизнь, которую он однажды, в 1980 году, попросил ее записать, и она это сделала. А сын ее, превращая воспоминания в альбом, явно испытывал неловкость — не за ее откровения, а за то, что такое вообще могло быть. 76 коллажей — наклеенные на грязно-розовые обои блеклые фотографии и полуслепые машинописные тексты — висят в полутемном 50-метровом коридоре, закрученном в спираль. Посетители идут по коридору, читают — и цепенеют. «За непослушание муж стал бить ребенка и только прекратил, когда ребенок заболел крупозным воспалением легких». «У нас такая была установка, что я ничего не смела себе покупать».
«Ночевала я, куда сдала инвентарь, в уборной, которая не работала давно. Мне дали койку, матрац, и я жила там». Белла Юрьевна Солодухина, мама Ильи Кабакова, писала о родителях, о муже, после войны в семью не вернувшемся, о сыне, который поступил в художественную школу, а она поехала за ним, снимала углы, чтобы не расставаться, подкармливала его по мере сил. Это история недолюбленности и недожизни, страшная вдвойне от того, что типична. Читать страшно, оторваться невозможно. Тусклая лампочка, свисающая на проводе, низкий узкий коридор, третья копия под копирку — делают свое дело. То, что в сентиментальном кино вызывает слезы, в «Лабиринте» Кабакова вызывает ярость и заставляет сжиматься кулаки.
Ирина Мак. 2018 (Линк)
Но, как ни странно, вершиной литературного творчества Кабакова стало произведение документального жанра, с трудом приживающегося в русской прозе. Это тотальная инсталляция «Лабиринт (Альбом моей матери)», представляющая собой двойную спираль нескончаемого коммунального коридора, по стенам которого развешаны коллажи для чтения — полуслепая машинопись с автобиографией матери художника и фотографии работы его дяди, наклеенные на тошнотворные узорчатые обои. История бесконечно несчастного человека, хоть и разыгрывается в советских декорациях, на протяжении XX века меняющихся в деталях, но неизменных в своей иррациональной антигуманности, оборачивается экзистенциальной трагедией всечеловеческого масштаба — вне национальных границ.
Илья Кабаков: «Я не верю в существование подлинно визуального искусства в России и абсолютно уверен в существовании его на Западе. Западное искусство было визуализировано изначально»
Не имея столичной прописки, желая быть ближе к сыну, стараясь его согреть и подкормить, мать не уезжала из Москвы, работала где придется и снимала не то что углы — койку в бывшей уборной, «располагалась на трех стульях, поперек комнаты», «спала на доске, т. е. половина двери лежала на двух ящиках». Отец Кабакова после войны в семью не вернулся. Сказал: «Какая ты старая и седая». Чем дальше по коридору, тем страшнее.
«…Потолок во многих местах треснул и подпирается деревянными досками, пол давно не подметается, с полки свисают закопченные, почти не дающие свет лампочки», — так описывал свою инсталляцию автор, уделяя внимание деталям, с тем чтобы абсолютно погрузить зрителей в жизнь, исполненную отчаяния и страха, сделать так, чтобы мы почувствовали на себе эту тотальную недолюбленность и беспросветность.
Так жили, скажете вы, многие, не только евреи. И будете правы. Но на то и тотальная инсталляция, чтобы, попав внутрь, почувствовать чужую трагедию как свою
Ирина Мак. 2018 (Линк)
