1993 Нома

Пространство другой инсталляции Кабакова «Нома» (1993), посвященной московскому кругу концептуалистов, строилось еще более явно на основе модели паноптикона – комнаты-кельи располагались по кругу и могли обозреваться из центра. Сам художник описывал архитектуру инсталляции так: «Большое, круглое в плане помещение... Темный полупрозрачный потолок спускается внутрь этого зала наподобие конуса со срезанной вершиной, откуда льется ослепительный поток света... Все помещение разбито радиально идущими от центра стендами... комнаты открыты в центр зала к общему свету... в центре ничего нет, только освещенная ярким светом пустота»[17]. Персонажами этой инсталляции стали реальные представители московской художественной сцены – художники и литераторы круга московского концептуализма. Каждому из них был посвящен отдельный отсек инсталляции, и каждый из них оказывался на месте «заключенного», наблюдаемого из центра. Вместо башни с наблюдателем Кабаков размещает в центре круга пустоту, пятно света. С одной стороны, тем самым он как будто удаляет «око власти», а с другой – создает еще более сложную модель постоянно ускользающей, лишенной материальной формы, неперсонифицированной власти наблюдателей. Позволяя зрителю находиться в центре, в том месте, где располагалось «око власти» (а в инсталляции Кабакова сияющая пустота), художник создает «сеть взглядов, контролирующих друг друга»[18], разыгрывает историю тотального наблюдения, постоянной смены позиций «наблюдатель/наблюдаемый». Зритель, перемещаясь из центра в отсеки-камеры, становится то наблюдаемым «жильцом» камеры, то наблюдателем-надзирателем, контролирующим из центра все пространство[19]. В какой-то мере такую пространственную схему инсталляции можно интерпретировать как метафору положения художника в социуме, обреченного на наблюдение-надзор со стороны зрителя. В тоже время сама архитектоника пространства выявляла присущую московскому концептуализму антиномию – желание пребывать в закрытых «кельях», создавать «эзотерическую» эстетику для своих и одновременно существовать в публичном пространстве музейной или галерейной жизни для публики.

Дисциплинарное пространство инсталляции «Нома» может быть прочитано как властный жест в отношении московской художественной сцены, позволивший Кабакову превратить в персонажей своего внутреннего мира художников и писателей – концептуалистов, посмотреть на них «оком власти». И в то же время пространство инсталляции может быть понято как поэтическая метафора несвободы художника в социуме (причем не только советском).

Екатерина Бобринская. 2011 (Линк)

Кабаков тоже увековечил свой круг друзей и последователей. В 1993 году он построил своим соратникам мавзолей: в инсталляции «Нома» в Кунстхалле Гамбурга в ротонде под куполом музейного здания каждый герой московского концептуального движения был наделен своей кроватью и тумбочкой, а также текстами-анамнезами, как в больнице или санатории. Сверху из отверстия в подвесном потолке на всю эту тишину кроватей-надгробий изливалось мягкое сияние, метафизическое белое на белом. Так Кабаков открыл своим последователям «кремнистый путь» в вечность, подобную той, куда ушел по лунному свету из трагической советской Москвы булгаковский мастер. Строители коммунизма из своей бытовки улетают в черную дыру, а советские нонконформисты обретают вечный покой, хотя в слове «покой» здесь, в этом мавзолее, как и у Булгакова, всегда будет «фонить» приемный покой больницы или дурдома

Екатерина Андреева. 2002 (Линк)

Игровое самоотождествление позволяет всем участникам этой нескончаемой «беседы» внутри «Номы» избежать метафизического ужаса своей конечности, проживая катарсический цикл и катастрофы, мигрируя с «точки зрения» индивида в «точку зрения» новой целостности. В этих мутациях и сменах точек зрения изменяется и «субъект восприятия», он сам становится этой новой целостностью, членом родовой общности «Номы», обретая ощущения «бессмертия на время», лежащего в основе того, что традиционно называется «эстетическим наслаждением».

Виталий Пацюков. 1994 (Линк)

Купольный зал гамбургского Kunsthalle разделен Кабаковым на центр и окраину, а последняя — на 12 секторов: каждый из героев инсталляции получил свой угол с солдатской железной кроватью, тумбочкой, столом и стулом. Черные настольные лампы выхватывают из темноты фотографии, открытки, страницы машинописных текстов — фрагменты творчества каждого из авторов. В "пустом центре" на низких подиумах обитают понятия — ключевые, "замковые" термины московского концептуализма. Купол низко затянут тканью с круглым отверстием, за которым сияет "горнее неземное жилище". Детали и подробности этой работы создают, как часто у Кабакова, ощущение больницы, интерната или сумасшедшего дома (героика шизоидности, реальной или метафорической, существенна для членов Номы). Но сама конструкция зала, элементарная, почти минималистская, создает скорее образ храма, аскетичного, как революционные храмы Леду или архитектоны Малевича.

Мир, описываемый Кабаковым в "Номе", уже не существует — ни как советская действительность, ни как братство, которое теперь бесповоротно распалось на индивидуальные судьбы. Поэтому его конструкция выглядят как реконструкция и скорее создает ситуацию воспоминания — или же той иллюзорной целостности, которую предоставляет нам переживание сна. В этой инсталляции пространственная конструкция кодирована, возможно, иначе, чем обычно у Кабакова, когда "пустой центр" оставляет жизни только место "с краю". Здесь центр свободно доступен входу и обладает своей истинностью: гамбургская инсталляция исполнена некоей атмосферы примирения — в том числе и с русским авангардом, по отношению к которому концептуализм был всегда полемичен и который незримо присутствует тут в классической геометрии форм и символике белого света.

Екатерина Деготь. 1993 (Линк)

Итак, was 1st Noma? Теперь это выставка Ильи Кабакова, носящая ностальгическое, с оттенком сен- тиментального упрека название «Нома, нома...». Она похожа на ве- ликолепно музейно организованн- ную коллекцию египетских мумий, вырваннных из органического и неорганического контекста, из веч- ного покоя пирамид. Напомню, что «Ном» в первоначальном еги- петском понимании означает Дом и маркирует одно из древнеегипет- ских царств. Теперь номная, т. е. оседлая номенклатура, поддавшись наваждению номадизма, оказалась в музее-колумбарии. Инсталляция в круглом зале гамбургской «Кун- стхалле» разделена на узкие пала- ты-сектора, в каждом из которых стоит больничный столик, тумбоч- ка и немецкая больничная кровать, указывающие на невропатический ' характер русской интеллектуаль- ной деятельности. Каждый такой отсек выделен персонажу Номы, иногда групповому — «Коллектив- ные действия», «Медицинская гер- меневтика». Стены и столы в каж- дом помещении, подобно усыпаль- нице фараона, заполнены ксеро- копиями продукции наших геро- ев, в которых теряются по-немец- ки корректные научные описания каждого героя. Затемненный зал перекрыт фальшивым потолком, через отверстие в котором льется свет от настоящего купола. Это от- верстие, кажется, воспроизводит дырку в потолке, которую некогда пробил парень, который маялся в коммунальной квартире в более ранней кабаковской инсталляции, а свет, надо полагать, изливается Фаворский. Не боясь банально- стей, можно воскликнуть за Мас- тером: «Наконец свободен!» А я должен согласиться с мне- нием повсюду опережающей меня Екатерины Деготь из «Коммерсан- та -Daily», что Кабаков построил в Гамбурге для МК мавзолей. Он (концептуализм) это заслужил. Спи спокойно, дорогой друг!

Андрей Ковалев. 1993 (Линк)