Плакат

Я их не придумывал. Это были самые банальные советские шрифты, которыми писали объявления в газетах. Наверное, в 1920-е их изобрели конструктивисты: им нужны были простые буквы, чтобы полуграмотное население могло легко читать передовицы. Но к моему времени шрифты были так сильно обработаны бюрократической реальностью, что потеряли всякую оригинальность. Мы их получили как нечто само собой разумеющееся. Впрочем, на Западе, в массовых изданиях тоже используют такие вот невыразительные буквы.

Вопрос про шрифты мне задавал один очень уважаемый английский искусствовед. Кажется, он был разочарован, не услышав волнующей истории. Он мне сказал: "Все же знают, что это ваши буквы".

Для Ильи Кабакова это была бюрократическая бумажка, которая осталась для него своеобразной иконой на всю жизнь. С этим материалом мы работали очень продуктивно, и американцы оказались нашими союзниками и единомышленниками. К тому же для нас они были примером в том смысле, что они совершенно себя не стеснялись и плевать хотели на эстетические нормативы, которые казались обязательными. Нам не хватало их внутренней свободы, мы ведь всегда себя стеснялись. Думали, что все у нас сейчас ненастоящее, даже язык. А все подлинное закончилось когда-то давно. И вот оказалось, что на том языке, которым мы располагаем, я могу выразить то, что имею сказать о жизни вокруг меня. И стесняться здесь вовсе ничего.

И вот тут мы трое — Олег Васильев, Илья Кабаков и я — обратились к зоне полуискусства, в которую мы погружены и которая презирает искусство. Для Олега это была лирическая пошлость: "Люби меня, как я тебя", "Привет из Крыма" — он с таким материалом работал. Илья работал с бюрократической бумажкой — это его знамя. А для меня этим стали железнодорожные плакаты: там соединение текста и изображения было каким-то чрезвычайно болезненным, острым. Трудно передать: какие-то плохо нарисованные, условные фигуры и слова "опасно", "осторожно", на самом деле честные слова, но связанные с бесчеловечностью общей ситуации,— контраст между безразличностью изображения и остротой текста давал очень точное ощущение нашего времени, его бюрократической бесчеловечности. Я стал обращать внимания на слова, оказалось, все пространство пропитано словами, все из слов — как их не использовать.

Все началось с железнодорожных плакатов. Они всегда производили на меня очень сильное впечатление. Я ездил на дачу, и на всех станциях мелькали эти плакаты. А поп-арт помог осознать, что к такой вот нормативной эстетике нужно отнестись абсолютно безразлично, хотя не могу сказать, что кто-то конкретно из поп-арта на меня повлиял. Он скорее стал освобождающим моментом. Именно эта нормативность не давала возможности заговорить на нормальном языке, на котором говорили люди. И не только мне. Нас было трое, мы держались друг за друга — Олег Васильев, Илья Кабков и я. Илья выбрал для себя бюрократические бумажки, тексты и на них ориентировался. Олег стал работать с почтовыми открытками, я — с железнодорожными плакатами

Эрик Булатов - Кара Мискарян. 2006 (Линк)

Тогда мы (я имею в виду Илью Кабакова , Олега Васильева и себя) обратили внимание на полу-искусство, на то море пошлости, которое омывало со всех сторон высокое искусство и заполняло пространство нашей жизни: объявления, стенгазеты, пошлые открытки "Привет из Крыма", "Помни обо мне", масса чудовищной печатной продукции, железнодорожные плакаты "осторожно", "опасно" и т.д.

Это вовсе не было осознанной программой. Мы просто веселились, дурака валяли. Скажем, попалась на глаза репродукция с обложки научно-популярной книжки "Муравей" - плохо нарисованный маленький муравей на стебле травы и с громадными нелепыми буквами (тогда на трамваях были такие буквы): "МУРАВЕЙ".

Господи, как мы развлекались с этим "Муравьем"! Какие глубокомысленные идеи по этому поводу были высказаны! Какие сложнейшие конструкции построены! Причем все это, конечно, приписывалось автору этого несчастного "Муравья".

Тут важно, что ситуация изображалась драматическая, даже катастрофическая, но никакого волнения автора по этому поводу не было видно. Пугающая ситуация была изложена отстраненным, безразличным бюрократическим языком. А слова, предостерегающие об опасности: "ОПАСНО", "ОСТОРОЖНО", и сами по себе энергичные, агрессивные, были написаны крупными, яркими буквами, чтобы прежде всего бросаться в глаза. Они были как сигналы опасности, казалось, что опасность именно в этих буквах и заключалась.

Эрик Булатов - Анна Журавлева. 2001. – (Линк)

Э.Б. Это и в самом деле стандартный, примитивный шрифт, которым в советские времена писали политические плакаты. Для меня это важно, потому что я показываю слово, которое еще не воплотилось, слово, которое еще только думается, поэтому не имеет своего личного характера написания. Оно как бы еще не одето, не причесано. Неизвестно еще, каким оно будет. Пока это болванка, сущность которой не определилась. Поэтому его и невозможно прикрепить к поверхности. Меня всегда интересовали вещи предельно банальные, такие, что их и заметить очень трудно. Но когда в семидесятых я стал работать с советскими лозунгами, то это вызвало взрыв бешенства среди моих друзей. Мне тогда говорили: «Что же ты делаешь? Люди так замучены советской жизнью, хотят душой отдохнуть, свежего воздуха вдохнуть. А ты опять суешь им в нос все эти мерзости». Но люди ведь отлично ориентировались в том социальном пространстве, которое было сформировано именно этими лозунгами, и точно знали, что можно, а чего нельзя. Но делали вид, что этого как бы нет. Это называется самозащитой.