​

Грань между “коллективным бессознательным”, и индивидуальной мифологией оказывается весьма зыбкой.

​

Выстраивая свои альтернативные варианты советской, русской, а иногда даже мировой истории (науки, искусства), художники всегда рассматривают ее сквозь призму частной жизни вымышленных персонажей.

​

Но пределы прекрасного вечно меняются. Прекрасное окаменевает до состояния черепа с буратиньим носом, а затем растворяется в мерцании неуловимых смыслов. Художники же фиксируют этот таинственный процесс, с успехом переводя его на язык современного искусства, которым владеют безупречно.

​

Принадлежа к концептуалистскому кругу и биографически, и методологически, они демонстрируют столь виртуозное владение всем традиционалистским художественным "кладезем" (от рисунков до живописи и скульптуры), что дают ему шанс на новую жизнь".

​

Стабильность включенности в них темы смерти обеспечивает внешоковость разработок, слишком откровенных, чтобы бросаться в глаза, и слишком непроблематично артикулированных (прием, свойственный художникам круга КД), чтобы нести ярлык некрофобии или некрофилии.

​

При этом и Макаревич и Елагина неизменно монументализировали концептуалистские парадигмы — например, формальный прием концептуалистов — фигуру художника-персонажа, которому делегируется производство предмета искусства.

​

Метод Елагиной и Макаревича – это метод папы Карло, берущего в руки полено, т. е. как бы «эйдос», и изготавливающего из него Буратино, который, не переставая быть деревянным, поражает своей витальностью, авантюрностью и интересом к жизни, превышающим интерес к ней со стороны многих из нас – живых по форме, но не по содержанию.

​

Оказывается, даже андерграундный концептуализм может отличаться небывалой пластической убедительностью. О мастеровитости, профессионализме и патологической любви к традиционному ремеслу Елагиной и Макаревича поминал почти всякий бравшийся за анализ их творчества.

​

При этом оба считают, что основа их творческого дуэта - патриархальность их семейной модели, не предполагающая соперничества и позволяющая им выступать и вместе, и самостоятельно.

​

Символы агрессии, жестокости, подавления, будь то гильотина или орел, то и дело появляются в работах Макаревича и Елагиной, они выглядят не страшно – буднично, но всегда напоминают об опасности слепой одержимости какой бы то ни было идеей.

​

Филолог Елагина работает в поле символического — игры слов, объектов-ребусов, оговорок, страшилок, сказок и мифов, ее искусство интеллектуально, холодно-иронично, литературно, имперсонально, тяготеет к интертекстуальности.

​

Правда, сегодня вычитать в выставке художников Елагиной и Макаревича какие-то внятные отсылки к набившей оскомину мизерабельной советской эстетике практически невозможно. Скорее, их мир напоминает затейливую фэнтези. 

​

Задним числом важнее не придумка, а качество исполнения. Тут у семейного тандема без проблем: сделано на совесть. 

​

Сравниться с ними может разве что такой автор, как Платонов, имя которого сразу вспоминается в атмосфере этой выставки.  Макаревич и Елагина — художники-мифологи. В их инсталляциях царит тяжелый дух романтической сказки, сказки с плохим концом.