Булатов - критики

Просто постепенно выявились всеобщность и всемирность, которые у него присутствовали с давних пор, но мы на них не обращали особого внимания. Подмечать свое, локально наболевшее, было интереснее.

Эрик Булатов прямо и открыто посмотрел в глаза уставшему тоталитарному монстру. И колосс на глиняных ногах не сразу, но убрался в историческое небытие, поближе к Навуходоносору и Нерону.

Движение в поисках Пространства стало для Булатова сознательным нравственным выбором. Путь его – то же богоискательство. Сакральный смысл и нравственную миссию труда Х

Место, облюбованное Булатовым в социокультурном космосе (место для мольберта), – граница между пещерой и внеположным ей светоносным агентством.

Вдох -- выдох: два священных булатовских пространства картины. Одно от поверхности в глубину, другое -- от поверхности на зрителя. Уважай их и наблюдай «рондо каприччиозо» словодвигов Вселенной.

Фундаментальная проблема живописи заключается в том, что трехмерное пространство нужно изобразить на плоскости картины, и Эрик Булатов решил, что не обязательно противопоставлять пространство и плоскость: можно столкнуть их друг с другом на холсте, и конфликт между словом и изображением будет отражать — по мнению художника — его время. 

Только представая на выставке перед зрителем, она может быть заново обретена во всей полноте и ясности замысла; только в экспозиции она, можно сказать, функционирует.

По крайности для Булатова искусство ведет к освобождению, картина – его собеседник (прежде окончательного варианта появляется много эскизов, где он ищет – на ощупь – композицию и верную интонацию – слушает, что картина ответит), как и зритель, кстати.

Излишне говорить о значимости подобных «пробелов»  –  такие  «зияния»  сами  по  себе  делают  его  искусство автономной  эстетической  практикой  и  соответственно  уникальным послевоенным феноменом, демонстрирующим, чего можно достичь за пределами индустрии культуры.

У  Булатова  все  определяется  настоящим  и  композиция  картины освобождает место для  героя  в настоящем времени  как соучастника  нашей  жизни в наше конкретное время.Здесь  герою  просторно,  но одиноко,  нет ни божественного  покровительства,  ни  руководства.

Эта кожа монады драматизирует зрелище чуждых сфер, напоминая о порабощенности тел созданным ими пространством. Метафизический конфуз, присутствие отсутствия краснеет за нас на срезе изображения.

Недавно казалось, что, канув в Лету, Советский Союз потянул за собой и противостоявших его идеологии художников неофициального, нонконформистского искусства. Теперь видно, что их картины, и булатовские, может быть, в первую очередь, опять актуальны как ответ на массовую, эпидемией наступающую идеализацию советского прошлого.

Соединением искусства и социальной реальности Булатову удается предельно доступным образом проиллюстрировать абсурдность действительности, перенасыщенной символикой советской пропаганды.

Это картина-побег, картина-спасение, терапевтический инструмент, ведущий человека к выходу в пространство, свободное от принуждений локального контекста.

Когда советская эпоха ушла в небытие, то пролетарский красный цвет стал всего лишь отблеском вечернего заката, а слова «Опасно», «Осторожно», «Входа нет», «Не прислоняться» сменились в работах художника на цитаты из стихов Некрасова.

Но экран здесь оказывается, пожалуй, другим — уже не телевизионным или кинематографическим, но компьютерным. Этот экран уже не тоталитарен и даже не иллюзорен — он интерактивен.

Ровный, философический тон наблюдателя. "Взгляд его иронический из под век" нуждается в специальной дешифровке, в длительном, размеренном обдумывании.

Благодаря этому, хотя бы и только в ситуации художественного воспроизведения, они утрачивают свою тормозящую силу, возвращая нам надежду на выход в пространство свободы. Творчество Булатова — это в известной мере пример того, как агрессивные слова и образы по воле художника обезвреживают друг друга.