Владимир Янкилевский
Избранные работы с описаниями

Я разработал идею равноценности пространств, или, как я ее назвал, «пространство в пространстве», то есть идею пространственной относительности и неоднозначности всех элементов картины.

В этом всего лишь втором по счету триптихе уже содержался весь универсум Янкилевского, весь его "биокосмос".

Эти библейские «перволюди» были частью мировой гармонии как образы мужского и женского.

Янкилевский полвека разбирает человека и вселенную, а потом составляет заново, уже не удивляясь, что повторная сборка не восстанавливает оригинал, порождая мутантов, монстров, андроидов.

Весь этот ворох научной метафизики, помноженный на особый быт московских интеллигентов, как плотная дымовая завеса, укрывает работы. Это тайна.

Это в буквальном смысле визуальное воплощение звука — «Пейзаж сил», по признанию художника, создавался в период его увлечения барочной музыкой, под впечатлением от виолончельных сюит Баха.

Если взгляд отца обращен в прошлое, то сына — в будущее. Это реальный диалог Владимира Янкилевского с отцом, который был художником-иллюстратором, и тем печальнее была его неспособность понять творчество сына.

В ней появились и обезличенный образ мужчины в верхней одежде, и мерцающий вдалеке свет нездешней жизни, разительно контрастирующий с монохромно серой цветовой гаммой, использованной художником для отражения окружающей действительности.

В виде этих ящиков я создал границу, мембрану между внутренним миром человека и его внешним миром, то есть между давлением внешнего мира и внутренним сопротивлением человека. Сама форма ящиков и людей в них не искусственная, она создается в процессе жизни.

Мои мутанты как уродства современности говорят только языком массовой культуры. Это, как правило, очень практичные люди: кандидаты в супер-стары, герои масс-медиа...

Этот огромный триптих, со страшными черными провалами на поверхности холста и сюрреалистическими безумствами прямо противостоял распространенным в те времена наивным надеждам на великую и могучую силу технического прогресса.

Герой находится между двумя крайними состояниями — между входом и выходом — между бесконечностью и актуальностью, этой дверью, которая может быть дверью коммуналки или еще чего-то.

Здесь впервые в центре триптиха встал спиной к зрителю манекен в потрепанном пальто, читающий газету, ухватившись за поручень вагона метро. Но метро — объект метафизический, воплощение того самого потока времени

Даная и Зевс — это как бы две стороны одного существа: внутренняя сущность человека — Даная, и внешняя сторона — Зевс, который ее насилует, но не как персонаж, а анонимно, в виде потока золотого дождя.