КД - Критики

Понятно, что такая тактика, во-первых, создает мощное интеллектуальное поле вокруг артефактов, кажущихся незначительными с эстетической точки зрения. И, во-вторых, противоречит основным принципам работы большинства общественных мест, в том числе и галерей.

Стратегии «ускользания» и «невлипания», ориентация на экзистенцию, создают особого рода искусство. Его адресатом является сам автор и узкий круг друзей и знакомых.

Более того, если опираться на романтические аналогии, можно понять и странное пристрастие к бесконечной экспозиции внутренних взаимоотношений одной крайне замкнутой секты

Акции "КД" напоминали то магические ритуалы, то научные эксперименты. На тщательно законспирированные встречи не допускались случайные зрители

Возможно, именно Монастырский интуитивно дошел до осознания, что эстетика может быть конфигуративно иным политическим проектом, который при всей незначительности ресурсов в долговременной перспективе может быть подобен взрыву нейтронной бомбы (это, конечно, самообольстительная формулировка, но в ней есть значительная доля правды).

Привлекал масонский демократизм и синтетичность этих акций, их неориентированность на чисто художественное проявление. Монастырский, в отличие, скажем, от Кабакова, сумел создать динамичную среду.

Монастырский прошел через диссидентское движение. С другой стороны, это размежевание сыграло с ними и злую шутку. Когда после периода относительного спокойствия ситуация вновь потребовала диссидентской решимости, они оказались на нее не способны. И мне кажется, что их этическая нерешительность соприродна их эстетическому коллапсу.

 Да и вся совокупность акций с их административно-бюрократическим распорядком, с многотомными описаниями и обсуждениями напоминает о стране бесконечных субботников и партсобраний.

Но мифотворчество так и осталось для художника предметом иронии, и хотя нет-нет, да и просквозит в словах Монастырского словечко «сакральное» или у его критиков - «инициация», все это при первом же прямом вопросе решительно отметается в пользу «чисто эстетических задач».

Фантазии «КД», надо сказать, хватало на весьма остроумные вещи – ошеломляющие экзистенциальные транспаранты на лесных просеках, многочасовое перетягивание веревки через поле (моток длиной семь километров был спрятан в зарослях).

То есть Монастырский обладает совершенно уникальной способностью внутри этих замкнутых поэтических пространств, которые он создает, играть с огромной массой культурных, социальных и политических ассоциаций. 

В этих условиях методы «КД» по апроприации идеального перестали себя оправдывать. Художнику просто не оставили пространства, чтобы демонстрировать нематериальность предмета искусства.

Предметом изображения в акции всегда был сам опыт созерцания и понимания, т. е. сознание воспринимающего, и перформанс превращался поэтому в акт институционализации самого мышления и легализации «внутреннего», выполняя кроме всего прочего и своеобразную терапевтическую функцию в культуре 70-х

Что касается интерпретации внешней, со стороны теоретиков искусства по отношению к этим явлениям, я думаю, там есть еще что-то помимо всего перечисленного, но все-таки тенденция к какому-то виду интерпретаторства сохраняется и во внешней критике, и во внешней теории.

В этих условиях идеальная предметность акций «КД» воспринималась как экспозиционный объект. Благодаря его эфемерности, а также «отсроченности» завершающих процедур возникало ощущение причастности к утопическому проекту. Казалось, будто любой конечный продукт – прерогатива «повапленного» сознания.

Он сразу оказался на пересечении всех возможных искусств: его стихи гораздо ближе его же акциям, чем поэзии остальных концептуалистов, его объекты — скорее попытка превратить в домашний предмет философское наблюдение, чем дадаистические эксперименты, которыми они издалека кажутся, его тексты — то ли ерническое искусствоведение, то ли искреннее описание мистических прозрений.

И хотя в некоторых акциях нынешних КД сквозит ностальгия, но если уже немолодые художники готовы собственноручно вырубить добрых два десятка квадратных метров («На просвет») пусть и не самого дремучего леса, это уже стоит многого.

В этом «видении», возможно, произошло то же овеществление поэтической материи, что имело место в проекте «элементарной поэзии», где организация события замещала его описание, его «метафору» и — далее (в идеале) — его «назидание» и возможность использовать в будущем, следовательно, «портативность» и возможность присвоения.

В этом смысле Монастырский — человек, который делал это не в силу невежества, а в силу своего рода аскетизма: в нем была некая аскетическая жертва, которой, возможно, нет у современных художников.

Поэтому каждая акция невозможна без ее описания-свидетельства разными участниками, описания того, что они видели, или, как правило, того, чего они не видели, того, что они переживали.