Ранние работы

Вещи эти сделал человек веселый и открытый: получил большой хороший заказ на детские книжки, перебирается из темного подвала в большую и светлую мастерскую.

Внезапно, как будто озарение, появилась, нарисовалась серия с душем, листиков 15−20 (на паршивой бумажке, 20/13, карандашом).

Видим какую-то абсурдную историю в духе Хармса, может быть, трагическую или драматическую историю столкновения поезда, самолета и слона, и собачка здесь в правом нижнем углу видна.

Кабаков проявляет глубочайшее недоверие к тексту.  В инсталляции "Сад" он демонстрирует сомнительность и ничтожность этого комментария двумя способами.

Это ключевой момент — Илья Кабаков решительно катапультировался из сферы производства эстетического. Картина перестала выражать только чувства и представления художника о том, как следует выражать чувства и представления, а сама себе задала вопрос: «Что такое картина?»

Кабаков - мастер именно такого повтора, который ведет к противоречию, взрывает лубок изнутри.

Надписи под этими предметами можно было бы назвать тоже мусором, но мусором словесно-речевым. Это тоже обрывки и осколки, но уже не вещей, а фраз или чьей-то некогда звучавшей речи.

Собранные вместе, эти предметы теряют свою функцию и становятся художественными символами, к созданию которых автор в прямом и переносном смысле прикладывает руку.

Но если вспомнить, как близка ему тема тотальной фальши не только официальной советской культуры, но и искусства как такового, то муху можно воспринимать как надпись, указывающую на иллюзорность визуального.

И снова мы имеем дело с пустотой, зазором между тем, что говорится, и тем, что мы понимаем.

Вербальное запускает цепочку зрительных и даже акустических ассоциаций, воссоздающих не только телесность, но контексты высокого и низкого.

В чем заключается само настроение этого изображения? Казенное институциональное послание превращается в приватное. Кабакова в коллаже интересуют вот эти зыбкие отношения между приватным и публичным, где вот эта интимность разъедает казенное послание.

Заметим, что жук категорически не хочет «попадать», а не «попасть» в коллекцию, то есть речь идет о некоей принципиальной позиции, а не просто о борьбе за выживание.

Кабаков здесь мимикрирует не под школьное чистописание, а под эстетику наглядных пособий, объяснений, начиная от того, как писать сочинения, как что делать.

Потому что мы находимся в фантастическом мире сновидения, но сама окраска этих форм где-то антиэстетична. И вот это сочетание какого-то как будто глубокомысленного послания и профанного исполнения определяет напряжение в этой работе, вот такое вот странное состояние.

Это уже точно не просто ирония над штампами, это концептуалистская версия ломоносовского «открылась бездна звезд полна, звездам числа нет, бездне – дна».

Не выбрасывал он потому, что всякая вещь связана у него была с определенным, самым пустяшным воспоминанием, и выбросить ее — это расстаться со своим прошлым, потерять свою прошлую жизнь.

«Расписание выноса помойного ведра у Кабакова превращается в законы Хаммурапи»

Перерисовывая эту довольно примитивную работу вместе с альбомной страницей, художник словно бы берет картину в кавычки и тем самым создает перспективу для такого взгляда

И вот на такой бирочке, привязанной к предмету, разные ругательства. Не все из этих ругательств сейчас, по закону РФ, можно зрителю демонстрировать. Есть более мягкие, есть очень грубые. Зритель читает, зритель смотрит на предмет, а предмет ему говорит, что уходи-ка ты отсюда, дорогой зритель, что ты на меня смотришь?